Почему я рассказываю это анонимно?

Так сложилась моя жизнь, что сейчас я живу не в России, но у меня там осталась семья, которую я хочу продолжать навещать. Я не могу сформулировать, что конкретно мне могут сделать силовые и, в принципе, государственные структуры за участие в каких-то миротворческих, миро-содержащих или миро-мотивированных проектах, я всё равно страхуюсь и рассказываю эту историю анонимно. Плюс ко всему, мой опыт не уникален — сейчас многие в России переживают то же самое. И поэтому для меня важно рассказать, как это было с моей стороны, чтобы кто-то узнал в этом себя.

Протесты 2022. Неопасное насилие

После 24 февраля 22 года я вышла на митинг и применила «неопасное насилие в отношении представителя власти». Так это у нас называется в УК РФ. В тюремных кругах это сокращается до «нападения на сотрудника». Почему я выбрала такой вариант протеста? Сложно сказать, потому что цели навредить сотруднику у меня не было. Была цель выразить своё отчаяние, потому что я помню, как 24 февраля читала новости и у меня перед глазами вставали мои дети и внуки на которых груз моей ответственности. Я не хотела перекладывать это на них, чтобы они задавали мне вопросы — что я сделала и что я не сделала, чтобы на эту ситуацию повлиять. Я была в отчаянии. Эмоционально у меня было два выхода: я либо выйду на площадь, либо выйду в окно. И я приняла решение, что, наверное, все-таки выйду на площадь.

Стихийно в Москве собираются на Тверской, и я знала, что если что-то происходит, надо ехать на Тверскую — там обычно все происходит. Какие-то объявления мне уже подруги скидывали, но они в результате не пошли нате протесты. И я рада этому, потому что я бы этого не сделала, если бы со мной кто-то был. А мне было очень важно выразить своё несогласие и обозначить свою позицию.

Арест

Меня арестовали сразу, я не убегала и не сопротивлялась. Я изначально знала, что это уголовно наказуемо. Более того, тот срок, который мне в результате назначили, совершенно отличался от того срока, который я представляла себе в голове. Я рассчитывала где-то на 8 лет, а в результате оказалось меньше двух.

Меня сначала посадили в общий автозак. Потом росгвардейцы вернулись и сказали: «Блин, ты ж уголовник, а мы сейчас «административщиков» ловим, садись в другую машину». Так я с комфортом доехала на тойоте до одного отдела, потом до другого, а потом до временного изолятора. То время я плохо помню, потому что оно слилось в один бесконечный день, пока меня не привезли в СИЗО. И потом я год провела в СИЗО, и за это время я не видела небо без решётки, потому что дворики для прогулок — крытые. СИЗО вообще считается строгими условиями содержания, потому что там все перекрыто, ходишь с наручниками, с руками за спиной.

Когда я увидела небо в колонии, — это было такое счастье. Я все те дни, что провела там, не могла налюбоваться, там ещё очень красивая местность в целом. От природы получила огромное удовольствие. Это интересно, как психика учится освобождать саму себя от заключения.

Тебя сажают, тебя наказывают, а ты все равно находишь способ радоваться, получать удовольствие.

Мне очень запомнился момент: я стою, жду отоваровку (внутри колонии есть ларек, и ты два раза в месяц можешь его посетить. Вы всем отрядом там стоите, ждете очередь). А рядом женщины собирают сыроежки, чтобы сделать потом пирог из них, лаваша и каких-то консервов. В тюрьме жизнь всё равно идёт, и это твоя жизнь, не чья-то ещё и её невозможно и нельзя поставить на паузу.

Насилие, гигиена, сигареты

Меня не пытали, если говорить об этом, но с моей точки зрения, все условия содержания в СИЗО и колонии — пытка. Но за ноги меня не подвешивали и провод куда не надо не совали. Для меня самое тяжелое (понимаю, что это сейчас звучит глупо), когда не пускают в туалет или не дают пить долго — это тяжело.

Выдают, типа, 10 прокладок в месяц. И, более того, могут нерегулярно это делать. Для тех, кто не знает, — это очень мало. В колониях и тюрьмах есть практика, когда девушки работают за сигареты, делая какие-то бытовые вещи за тебя. Но из-за ситуации с гигиеническими наборами некоторым приходится работать за прокладки. Стирают за тебя, стоят в очереди в медкабинет, заваривают кофе и прочее. И всё это, — за одну-две прокладки. И это помимо основной работы на производстве и того, что в жилой зоне от тебя тоже хрен отстанут, а в свои полчаса свободного времени ты не можешь ни лечь, ни сесть.

Да, забавно, но в колониях нельзя сидеть. В дневное время ты не можешь сесть на что-то, что не стул, а стульев нет. Стулья есть только в чайхане — это такой маленький закуток с холодильником и столами. Но там 12 посадочных мест, а вас в отряде — 60 человек. И пока пройдут старосиды, соточницы, которые выполняют норму, административные должности, типа дневалки, бригадирки и еще кого-то… В общем, пока до тебя очередь дойдет, разрешенное время на «попить чай» закончится.

Система взысканий

В тюрьме есть система взысканий, которые потом тебе мешают подать на облегчение режима или на досрочное освобождение. Взыскать могут буквально за что угодно, даже за непришитую бирку. Все ходят с именными бирками на груди и её все обшивают пластиком, чтобы не портилась, потому что это просто бумажка. Бирка должна быть прошита именно с четырех сторон. А если она прошита с трех сторон, и это увидит администрация — могут сделать взыскание. Если у тебя косынка, блин, некрасиво повязана (культура косынок в тюрьме должна умереть, потому что какие, блин, косынки!), значит —неопрятный внешний вид. Мне выдали полностью рваную юбку, и потом за нее же мне делали замечание, потому что должен быть опрятный внешний вид.

Форма устроена жутко неудобно – эти юбки-карандаши, холодные полушубки на морозную зиму, четыре пары трусов при 12-14 часовой занятости на производстве. Есть байка, что такой набор придумала Терешкова, и ее за это в колониях очень не любят.

Все зеленое. Форму даже называют «зеленкой». На демисезон и нежаркое лето у тебя: две рубашки, один пиджак, юбка, две пары колгот. Ты при себе можешь иметь свои трусы в количестве четырех штук, свои носки в количестве пяти пар, и свои лифчики в количестве двух штук. При этом, прачка у вас раз в неделю. Понятно, что все стираются в умывальнике, потому что хочется жить по-человечески.
Официально устроено так, что у тебя очень мало одежды. Если зимой приходится стирать свитер, то второго на замену у тебя нет, и ты ходишь в тонкой рубашке и хреново сшитом пиджаке, мёрзнешь. А если вместе со свитером у тебя испачканы ещё и обе рубашки, то ты ходишь зимой в полушубке и тонком летнем халате весь постирочный день. А штаны не положены. Не знаю, как в других регионах, но там, где была я, штанов не было, на зиму в том числе. При этом, это севернее Москвы и зима там была крепкая.

Избиения. Красное и черное. 

В местах, где была я, физического насилия со стороны администрации не было. Между собой женщины дрались, иногда драки были неравными, но так, чтобы избивали, нет. Во-первых, все женские колонии — красные. Кол
они и делятся на два типа: «чёрные» и «красные». В «чёрных» главенствуют криминальные авторитеты, а администрация там номинальная. Все живут там по порядкам криминальных авторитетов.
А в «красных» зонах — административные порядки. Все женские зоны подчиняются администрации и там тебя изобьют только в том случае, если администрация дала на это добро. Конкретно у нас такое не практиковалось. Я слышала от людей, которые переводились (иногда переводятся из одних колоний в другие), что в некоторых местах и били, устраивали «темную». Это когда заводят в туалет (единственное место, где нет камер наблюдения)и там избивают. А без доказательств — нет преступления.

Но, по моему опыту, женщины больше склонны к психологическому насилию. Возможно, оттого, что у нас изначально воспитывается идея о том, что женщине нельзя проявлять агрессию открыто, поэтому много психологического насилия. Поэтому душевых ран в женских колониях больше, чем телесных.

Роли

Есть несколько промежуточных ролей для заключенных, которые работают на администрацию и это узаконено.

Есть бригадир — этот человек заведует в промышленной зоне и является главным в бригаде.

Есть бухгалтер, я не помню, как это у нас называлось… человек, который ответственен за итоговый продукт производства.

Есть дневальные —назначенные, главные в вопросах отряда в жилой зоне. Они следят за чистотой, порядком (кошмарят тех, кто не убирается, хранит запрещенку и т. д.), решают и создают конфликты, передают информацию от начальства, составляют списки и докладывают о заключенных своего отряда администрации. Это идет в их характеристику как положительная роль, и администрация к ним относится лояльно. Так что если дневальная захочет кого-то избить, никто к ней претензий иметь не будет.

Люди и человечность

Иногда глаза открывать с утра не хочется, все надоели: жутко злые, страшно усталые, ужасно противные… Ты живёшь с людьми, которые не нужны тебе и ты им не нужна. Но почти во всех, даже в самых неприятных тебе, находится сострадание, любовь или надежда.

…ну, в общем, что-то очень человеческое. И для меня было важно не отделять себя, не думать, что вот, мое дело «политически мотивированное» и поэтому я не такая, как они. Они же тоже, как и я, — Россия. И мне потом жить вместе с ними и ходить с ними по одной улице. Многие отделяют политических заключенных от обычных, потому что «ну, они же за дело сидят». А я не считаю, что эти огромные срока для наркопотребительниц справедливы. Я не считаю, что огромные срока для женщин, сидящих за самооборону, справедливы. Поэтому я могу сопереживать даже тем, кого не могу понять.

Меня не то, чтобы радовало, но я испытывала умиротворение оттого, что даже в самых худших условиях у людей сохраняются человеческие черты. По чуть-чуть, по крупицам. Все равно все злые, уставшие, друг на друга гавкают — меньше метра на человека, душ один или душа нет (а все еще девочки с длинными волосами — всем хочется помыться каждый день), но при этом ты знаешь, что даже тут тебе кто-нибудь поможет. И поэтому для меня было важным находить в сокамерницах человеческое. Да, были конфликты и неприязнь, но намного больше негатива я испытывала к сотрудникам.

Мне было противно, противно и жалко их, оттого, насколько они пассивны, насколько они просто плывут по течению. Работа им не нравится, но они же «уже устроились, надо дотянуть до пенсии». Они, конечно, с чем-тоне согласны, «ну, а что мы сделаем». И для меня это было так дико и неприятно. Страшно, что людям настолько не интересна их жизнь. И при этом мне было жалко их, потому что они сами себе не хозяева. И я, и они —в тюрьме. Но они выбрали это место сами, и держит их здесь только их слабость.

Близкие Люди

Мне было очень тяжело расставаться с подругами из СИЗО. Во время переездов я очень по ним скучала и была счастлива, когда смогла их увидеть в колонии после нескольких месяцев разлуки. Одну из них привезли за три дня до моего освобождения, я даже не думала, что с ней еще увижусь. Ей ещё делали мед.книжку и она не ходила на работу, так что она смогла меня проводить. И последние минуты в колонии я провела вместе с ней.

Я общаюсь сейчас с тремя девочками, они неполитические. Все очень разные, у нас разный возраст и судьбы. Сейчас они все в разных местах: одна уехала на родину, ее этапировали туда, т.к. она не из России; другая получила смягчение режима; третья все еще находится в колонии, у нее, к сожалению, большой срок.

В тюрьме стараешься ни к кому не привязываться, ведь в любой момент нужно быть готовой к расставанию. Возможно — насовсем.
Каждый раз, когда ты приезжаешь на новое место, ты проходишь «обряд инициации»: тебя сначала не любят, шпыняют, докапываются до любой мелочи, потому что ты не знаешь их внутреннего распорядка, и первое время ты очень одинока. Заключенным хочется стабильности, — близких отношений, бытовой рутины, — а стабильности в тюрьме быть не может, потому что не ты за это отвечаешь. Но злиться на систему, нарушившую твой ритм жизни, и опять поселившую рядом с тобой незнакомых людей, которым всё придётся объяснять сначала — нужно иметь моральные силы. Поэтому злятся на таких же жертв системы — на новых заключенных.
Мне было очень тяжело расставаться с подругами из СИЗО. Во время переездов я очень по ним скучала и была счастлива, когда смогла их увидеть в колонии после нескольких месяцев разлуки. Одну из них привезли за три дня до моего освобождения, я даже не думала, что с ней еще увижусь. Ей только делали мед.книжку и она не ходила на работу, так что смогла меня проводить. И последние минуты в колонии я провела вместе с ней.

Столыпинский вагон

Одно из самых тяжелых испытаний: этап в «столыпинском» вагоне. Из-за бессмысленной системы перевозок меня везли за 2000 километров, чтобы потом вернуть практически обратно.
«Столыпинский» вагон спроектирован Столыпиным примерно 100 лет назад, и с тех пор ничего не менялось, например, там нет вентиляции. В шестиместную банку, то есть, в купе, могут запихнуть до 15 человек, и два дня вы друг на друге лежите. Вода твоя может закончиться, а казённую воду дают только пару раз в день, в туалет водят также редко. Если нужно чаще — у нас была женщина пожилая, которая не могла терпеть, — иногда удается договариваться, но это если нормальная смена сотрудников, а такая бывает не всегда. Я слышала историю, как женщина из моей же камеры, когда ехала, к сожалению, описалась. И это унизительно — такое отношение к людям. В «столыпинском» вагоне трехэтажные полки, решетчатая дверь и глухие стены без окна. Полки «голые», железные, без ограничителей, я все время боялась с них скатиться. Я до сих пор иногда, когда засыпаю, иногда дергаюсь во сне, потому что мне кажется, что я вот-вот упаду с кровати. А еще, когда меня загнали на самую верхнюю полку (попросили залезть, потому что я самая молодая) и все начали курить, весь дым скапливался сверху, прямо вокруг меня, и я пару раз отключалась, потому что не было достаточно кислорода.

Когда я ехала в «столыпине», в купе у женщины случился эпилептический приступ. Он длился практически час, и ничего нельзя было сделать. У нее не было с собой лекарств, потому что «на руки» лекарства не дают.

В этих вагонах очень душно и тесно, спать приходится по очереди, потому что вас больше, чем коек. Еду тебе дают в СИЗО — сухпаёк на два дня. Есть это невозможно, обычно это какая-то небольшая баночка консервов и крекеры. Воды в пайке нет, но есть пакетик чая и стакан — больше ничего, это тебе на два дня. Ни о каком приеме пищи три раза в день речи не идет.
Я считаю, что даже тех людей, которые попали в тюрьму за бесчеловечные поступки, нельзя мучить. Не должно государство мучить, унижать и творить то же, что и преступник. Сам факт лишения свободы, ограничение их от других людей достаточны, чтобы наказание было справедливым.

“Институт Сербского”

[Институт Сербского — Федеральное государственное бюджетное учреждение Российской Федерации. Основное направление деятельности — проведение сложных судебно-психиатрических экспертиз и разработка научных основ судебной психиатрии]

Забыла сказать, что у меня не было следствия. Меня осудили сразу, я воспользовалась «особым порядком»: это когда ты соглашаешься со всем, что тебе напишет следователь и дело сразу передают в суд, без следственных мероприятий. В этом плане очень повезло, потому что никакой сделки с совестью не было, при этом дали мне меньше, чем могли бы дать. Потом была апелляция, и вот на ней была запрошена психиатрическая экспертиза и меня отправили в «Сербского».

По приезде заставили мыться в присутствии трех сотрудников. Ну, сотрудниц, только все равно неприятно, когда ты взрослая девочка, а тебе говорят, что нужно намыливать. Это еще и первый этаж был, рядом жилые дома с открытыми окнами, это было супер некомфортно. Все вещи до единой забрали, не пропустили ни еду, ни одежду. Выдали одну поношенную пижаму, разрешили взять две пары своих трусов, и еще я отбила свой дневник и карандаш. Хотя нет, карандаш не отбила, не разрешили. Просила потом его у медсестры, когда та была на смене, и писала при ней.

В Сербского — это единственное место, где меня прям нагибали, когда вели по коридору, потому что у меня в деле стояло, что я «склонна к нападению на администрацию». А раз требовала особого контроля, то ко мне применяли специальные меры по обеспечению безопасности.
Еще там были очень грязные простыни, как будто у кого-то не было прокладки течение всех месячных. Пижаму давали одну на две недели, приходилось ходить и вонять. Вокруг всё время были люди, которые психически нестабильны, либо притворялись такими. Всё время происходили стычки, иногда они даже кидались друг на друга.

Женщин-заключенных в «Сербского» держали в отдельном блоке, — но когда водили по врачам, приходилось проходить мимо толпы мужчин заключённых, которые всегда вслед кричали что-то неприятное и пошлое. В общем, я там выла. Весь месяц был очень тяжелый.

Я пробыла там месяц, чтобы услышать— идите, душенька, вы вменяемы. Блин, как будто бы я это не знала! Пришлось пережить некоторый парад унижений просто так. Вообще, право на телесность для меня самая больная тема. Я вот даже не ходила с родителями в баню голышом, для меня это дикость. Поэтому вот такая ситуация, когда ты два раза в день присаживаешься перед людьми полностью голой, как в СИЗО, или моешься при полностью одетых людях, как в «Сербского», для меня это было очень травмирующе.

Работа в тюрьме

Да, я работала… В СИЗО не работаешь, ты под следствием. Тебя в теории могут признать невиновной, поэтому, несмотря на то, что это строгие условия содержания, ты не работаешь. Когда ты приезжаешь в колонию, сначала 10 дней карантин — тебя учат порядкам. А потом тебя выпускают в общую жилую зону, где ты сразу начинаешь работать. Я, по-моему, на следующий день уже пошла работать.
Я мало времени провела в колонии, за это время меня бы не научили быть нормальной швеей. Я бы просто нашила кучу брака и ушла. Колония в таком не заинтересована, поэтому я стояла в так называемых «ручникАх». В женских колониях чаще всего находятся швейные производства, в моем случае — тоже.

Моя первая зарплата за месяц была 81 рубль. Сколько я работала часов? Девять часов, каждый день, кроме воскресенья. В субботу день был короче, но не сильно, так что 200 часов в месяц я тогда наработала.

Можно заболеть, но это еще доказать надо. А еще твои соотрядницы тебя съедят, потому что когда один человек болеет, встает весь конвейер. Некоторые люди старались все-таки быть независимыми от помощи своих родных с воли и для них зарплата — это важно. Они стараются выполнять норму, а тут кто-то начинает болеть, его функции нужно кому-то передать, а у всех и так своих операций хватает, это каждый раз вынос мозга и лучше не болеть.
Норма, на самом деле, блин, сумасшедшая. Причем она на бумаге одна, а в реальности другая. К нам приезжала проверка, мы смотрели официальные данные и были совсем другие числа, а не те, что требовали от нас. У нас под тысячу изделий в день нужно было шить. Конечно, у каждого своя норма — если ты шьешь рукава, то тысяча рукавов, если какие-то кармашки, то три тысячи. Специально всё сделано так, чтобы никто выполнить норму не мог. Это чисто заработок: меньше заплатят тебе денег, больше останется в предприятии.

Я была сначала на настиле. У меня все лицо покрылось гнойными воспалениями, потому что синтепон, с которым я работала, лежал черт знает где, черт знает как. В нашем цехе мы его хранили на ржавых железных шкафах, они под два-три метра высотой. Лестниц не было, но синтепон лежал там потому что другого места в цехе не было. Приходилось карабкаться по полкам, ходить по шкафу, скидывать и затаскивать наверх эти огромные тюки. Все лицо в этом ужасе, так еще ты можешь провалиться сквозь дырявую крышу шкафа. Мне было тяжело первый месяц, я думала — эх, сейчас свалюсь с этого шкафа, сломаю ногу, полежу на больничном, почитаю книжку.
Травмы на производстве очень частое явление, потому что никого не обучают. Сразу сажают за машинку и учат на личном опыте. Женщина может прошить себе руку насквозь и это считается «мелкой производственной травмой». Могут отпустить пораньше с работы, но никто тебе за это не даст больничный. Прошивают руки, случаются аллергические приступы, отеки квинке (сильная аллергическая реакция, от которой даже задохнуться можно, серьезный отек горла).

Синтепон приходилось носить из закройного цеха. Этот цех находился в другом здании, и я таскала синтепон, который нужен для работы, но моя операция в эти моменты стояла и все, кто дальше сидел на конвейере, были недовольны, потому что им нужно выполнять норму. А без меня они норму не могли выполнить. При этом, если ты не будешь таскать тюки, которые сказала таскать бригадир, бригадир тоже будет недоволен. Спустя полтора месяца мне это совсем надоело. Я всегда старалась общаться по-человечески, и как-то я напросилась к женщинам на намеловочный стол, где не было этого дурацкого синтепона. Я была отвратительной настильщицей, поэтому бригадирка согласилась. И стало полегче, хоть я и работала по 9 часов стоя, на проходе, потому что намеловочного пространства отдельного не оборудовано.
Если начальники понимают, что мы не выполняем план по заказам, то могут вставить переработки. Потом ты подписываешь согласие задним числом: сначала ты работаешь по 12 часов в неделю, а потом тебе приносят бумажку, что ты согласен на переработки и на которой написана другая дата, с прошлой недели. А ты уже отработал — поэтому, конечно, ты, блин, согласен.

Обыски, личные вещи

У нас была прекрасная женщина, которая сидела уже 7 лет и поэтому прекрасно знала свои права. Она отказывалась эту бумажку подписывать. Включалась круговая порука: это если один человек «шатает» режим, за это наказывают всех. В нашей колонии наказанием были обыски. Как проходит обыск? Ты сидишь, пьешь чай, читаешь книжку. Прекрасный воскресный день, насколько это возможно — доброе утро, девочки, мы в тюрьме. И тут приходят сотрудники, говорят выметаться нахрен. Они перерывают все сумки и оставляют это как есть. То есть, они вытаскивают все вещи. Если они просто так пришли, то они могут ничего не выбрасывать. Но если они найдут у тебя третий лифчик, они тебе сделают взыскание и выкинут его.
Нужно, чтобы была застелена кровать, по уставу, как в армии. А они специально переворачивают все матрасы, скомкивают белье и одеяло. И после того, как прошел обыск, тебе нужно супер-быстро весь этот бардак убрать, потому что они, если захотят, могут сделать снимок записи с камер и прицельно, лично тебе сделать взыскание. А это шаг назад на пути домой, особенно если там осталось много. Перекрыть взыскание практически нереально, для этого нужно очень много работать или стучать.

Что помогало, что поддерживало.

Был момент, ещё в СИЗО, когда я приняла решение переехать из камеры. Я очень чувствительна к вопросу национализма. В моей камере начали гнать казашек, узбечек, которых у нас стало много. Их начали системно прессовать, не пускать в душ, еще что-то, это внутри у заключенных принято было. И я тогда решила, что не хочу в этом жить. Подошла к нашей старшей по камере и сказала: «так и так, я могу нажаловаться оперативнику и уйти, или я могу с твоего разрешения уйти, то есть, ты можешь поговорить сама с ним, и я уйду, но я вот эту херню терпеть не буду». И она поговорила с оперативником, я ушла, и ушли все кыргызки и казашки — это было коллективное решение, от солидарности. Тогда я была очень горда, что не смалодушничала, и что меня поддержали.

Ну, а что меня поддерживало? Меня очень поддерживало, что я писала дневник, что я замечала какие-то мелочи. Записи помогают находить что-то красивое, что-то позитивное, верить себе. Потому что все вокруг говорят, что ты дура, а на самом деле ты не дура. И люди тоже помогали.
Например — я спасала из СИЗО кота и он мне прокусил палец, прям ноготь. Меня бы никто не повел в медпункт, чтобы что-то мне там сделать. И люди, с которыми я вообще не общалась, но у которых было какое-то понимание «домашней» медицины, мне этот палец реанимировали.
Когда тебя забирают на этап, то есть, когда тебя увозят куда-то, у тебя есть буквально час, чтобы собраться. И это всегда неожиданно. И я не знаю, как в мужских тюрьмах, но в женских принято друг друга собирать на этап. Вот ты уезжаешь, и тебе кто что может, то и отдаст. Кто леггинсы, кто еще что. Я ехала в чужой куртке, потому что с моей что-то случилось. И мне просто отдали куртку, сказали, что раздобудут другую. И вот это чувство солидарности и единства в какой-то общей беде, оно меня поддерживало.

А ведь тюремная система — это беда одна сплошная, она никого не исправляет. При этом у женщин не бывает пожизненного срока, они в любом случае освободятся, они будут жить в обществе. Пусть, к сожалению, и не долго.
Большинство возвращаются обратно в тюрьму, просто потому что они настолько поломаны системой, что не могут жить вне её. Это прямо официальная статистика, что ты, скорее всего, вернёшься туда. Потому что мужчин, например, больше поддерживают с воли, а от женщин многие отворачиваются.

“Я не выдержала”

Я вышла и спустя два месяца я не выдержала. У меня было тотальное ощущение, как будто я не вернулась домой. И это факт — ведь не вернулась. С того момента, как я вышла на митинг, как прочла новости утром 24 февраля, я никогда уже туда не вернусь. Вернулся уже кто-то другой. И более того, когда ты возвращаешься из тюрьмы, ты как будто бы дважды переходишь Реку Мёртвых. Ну, так я это ощущаю. И как будто бы все твои друзья, все твои родные, они тебя уже отпели, перегоревали, а ты выходишь живой, и их мироощущение рушишь.

Ты уже тут не встраиваешься, у них уже что-то другое, что-то новое, и тебя там нет. Это было очень тяжело. Я сейчас намного более замкнутая, чем раньше. Если я раньше тянулась к людям, старалась как-то поддерживать связь, то сейчас я больше нахожусь в такой позиции, что человеку если надо, он напишет, а если не надо — я справлюсь сама. Я хожу к терапевту, мы немного касаемся темы моего заключения, но, возможно, мы еще об этом поговорим. Я не чувствую до сих пор связь с тем человеком, которым я была. Это, наверное, самое обидное, потому что я себе очень нравилась тогда. Ну, не всегда, не всю жизнь, но вот последние несколько лет до тюрьмы были самыми счастливыми в моей жизни. И не чувствовать связь с этим временем — ужасно обидно. Когда твоя новая жизнь начинается сразу с тюрьмы — это обидно. Вот у меня сейчас, как у человека, за спиной два года свободы и год, два года тюрьмы. А вот кем я была, ребенком, подростком — это все как будто бы не я, это как будто бы не мое, и от этого больно, потому что как у меня это отняли.

На протесте в феврале

Я скажу, что я не чувствовала ничего хорошего в тот момент. Конечно, есть стремление к справедливости, к миру, но тогда я чувствовала только страх. И вообще, я считаю себя очень трусливым человеком. Потому что я уверена, что намного больше пользы приносит и намного опаснее, и намного смелее протестовать и сопротивляться на протяжении долгого времени. Протест, что требует плана действий и смелости, чтобы продолжать, когда риск высок и с каждым шагом последствия для тебя становятся всё хуже и хуже. Сегодняшние партизаны, анонимные художники, невидимые волонтёры, все они занимаются распространением света, но на длительные дистанции, а не как я — спринтер.
Я это к тому, что я считаю себя человеком, стремящимся к справедливости, но я не считаю себя смелой. Я считаю себя, наоборот, очень трусливой, потому что я это сделала от какого-то дикого ощущения ужаса. И мне хотелось сделать что-то немедленно, чтобы раз — и всё. Чтобы уже не нервничать, не оглядываться, просто взять и сделать.